Вхожу в комнату бабушки Зины и останавливаюсь на пороге: здесь время замирает, отдыхая от городской суеты. Пахнет чаем и еще чем-то неуловимым — может быть, воспоминаниями, которые живут в фотографиях на стене. Тут дети, внуки, правнуки в ярких костюмах, словно разноцветные фонарики на фоне ковра. А сверху большая фотокарточка, слегка пожелтевшая от времени.
— А это мама с папой, — показывает бабушка Зина, и ее голос становится мягче, будто она касается чего-то хрупкого. — Маме тогда девятнадцать было, когда замуж вышла, а папе — двадцать семь. Шесть лет всего вместе прожили… Нас, детей, четверо у них было.Она замолкает, и солнечный луч, пробившийся сквозь занавеску, застывает на ее руках — узловатых, в глубоких морщинах, похожих на корни старого дуба.
— Самая старшая, Сашенька, умерла в три с половиной годика, — тихо продолжает бабушка, и я вижу, как ее глаза наполняются, но она не дает слезам скатиться. — Пошла в мороз к соседскому мальчику — Ульяновская область, там зимы лютые, сугробы по крышу. Застряла, замерзла… Лекарств тогда не было, питание скудное. Вот болела-болела и отошла ко Господу.
Она крестится медленно, с благодарностью, и я невольно опускаю глаза на свои записи.
— А когда война началась, мне всего четыре было, — продолжает Зинаида Ивановна. — Отца, Ивана, на фронт забрали в июле, а в августе сестренка Тасенька родилась. Папа свою младшенькую так и не увидел. Но он знал, что жена Мария одна тянет нас — голодных, маленьких…
Она замолкает, глядя в окно, где за стеклом дрожат листья дубовой рощи. Я молчу — не хочу нарушать эту тишину, в которой слышно, как тикают ходики.
— Как мы выжили — одному Богу известно, — вздыхает Зинаида Ивановна, поворачиваясь ко мне. — Голод был постоянным, мы срослись с ним, как с собственной кожей. Помню, наискосок от нас жила женщина, тетя Катя. У нее детей своих не было, и она всегда ходила с маленькой кружечкой, совсем крошечной, как кофейная чашечка. Приносила нам кашку: ложечка крупы и кипятка. Мама говорила: «Тетенька Катя, да не надо, ты же себе ничего не оставляешь». А соседка отвечала: «Маня, ну что эта кружечка? А у тебя трое деток!» Брат — с тридцать девятого, я — с тридцать седьмого, и Тасенька — с сорок первого. Сейчас и брата уже нет…
Голос ее дрожит, но она улыбается — той светлой улыбкой, которая бывает только у людей, переживших самое страшное и оставшихся добрыми.
— Остались мы с сестрой. Мне восемьдесят шесть, а ей восемьдесят четыре. Мы как были опорой друг дружке, так и до сих пор. Хоть в разных городах живем, а каждый день перезваниваемся. У нее, в Москве, хранятся папины треугольнички — письма с фронта. У меня тоже один был, да куда-то подевался… — вздыхает она и поправляет платок. — Отец прошел почти до конца 41-го . А за несколько дней до Рождества прилетел последний треугольничек. Мама потом долго ждала его… Все надеялась, может, раненый, может, где-то живой и идет домой…
Бабушка замолкает, и в комнате становится слышно, как на улице лает чья-то собачка, дети, перекрикивая друг дружку, бегают по площадке, проезжают, шурша шинами по асфальту, машины.
— А когда все праздновали 9 мая, — продолжает бабушка Зина уже тише, — мама и наша соседка Мария, тоже вдова, — они собирались вдвоем в саду, две Мани, и выли в голос. Не плакали — выли. Потому что радость была горькой, как полынь.
Она вытирает глаза уголком платка.
— Семья у нас верующая была. Бабушка грамоту знала, в церковном хоре пела. Потом, конечно, храмы разорили, закрыли, молиться не давали — страну надо было поднимать. А бабушка всегда хлебушек подавала нуждающимся, даже когда голодные времена прошли. И нас учила: хлеб — это святое.
Она поворачивает взгляд на стол, где стоят кружечки на случай чаепития, в вазочке печенье и несколько кусочков хлеба.
— Сейчас уже и представить нельзя, что можно умереть от голода, — говорит она, глядя на эти кусочки с такой нежностью, будто это драгоценность. — Но кто прошел через это, никогда не забудет вкус хлеба. Того с амого, что спасал жизни.
Вот уже тридцать лет бабушка Зина каждое воскресенье приходит в храм. Сейчас уже под ручки с дочкой Олей.
Молится о близких, о голодных годах, о погибших воинах.
Я смотрю на нее, на ее согнувшуюся, но несгибаемую фигуру, и понимаю: вот она, настоящая память — не в учебниках, не в фильмах, а в этих молитвах и поклонах Господу, рядом с которым ее отец, ее мать, маленькая Сашенька, застывшая в сугробе, и тетя Катя с кружечкой каши, брат и много-много других людей, о которых помнит бабушка Зина.
Т.ДЕНИСЕНКО.
